Зачем хранить память и держаться вместе

«У моего деда Юсуфа был кинжал в серебряных ножнах. Он никогда не доставал его в гневе — только на свадьбах, когда шёл в круг танцевать. Говорил: „Кинжал у горца — не для крови, а для чести. Пусть лучше пылится, чем будет нужен“».

«Когда семья уезжала в Израиль, кинжал хотели продать. Бабушка не позволила: завернула его в свой свадебный платок и положила на самое дно чемодана. Теперь он висит у нас в гостиной, и внуки знают его историю наизусть».

«В войну мама осталась с пятью детьми. Однажды в доме оставалось муки на одну халу. Была пятница. Соседка-лезгинка постучала: её дети второй день не ели. Мама разделила тесто пополам и испекла две маленькие халы».

«Через неделю соседка принесла нам мешочек кукурузной муки — её муж вернулся с фронта раненым и привёз паёк. Мама потом всю жизнь повторяла: „Хлеб, отданный от сердца, всегда возвращается“».

«Прадед спустился с гор на арбе с женой, тремя детьми, свитком Торы и медным казаном. Ничего больше не взяли. В городе он стал сапожником, а по субботам читал Тору в маленькой синагоге на соседней улице».

«Казан этот до сих пор жив — в нём каждый Песах варят плов на всю родню. Сорок человек за столом, и каждый знает: этот казан проехал с нами весь путь от аула до Хайфы».

«Бабушка Сарра ткала ковёр для каждой внучки — к свадьбе. На мой ушло две зимы. В углу она вплела маленькую звезду Давида и мои инициалы, а по краю — ромбы, „чтобы дом был крепким на все четыре стороны“».

«Бабушки давно нет, а ковёр лежит у моей кровати. Когда дочь спросила, почему в узоре одна нить другого цвета, я рассказала: бабушка всегда оставляла одну „ошибку“ — только Всевышний совершенен».

«В годы, когда религию не поощряли, мама зажигала субботние свечи на кухне, закрыв ставни. Отец работал в конторе и боялся неприятностей, но каждую пятницу приходил домой пораньше — „к свечам“».

«Мы, дети, думали, что это просто семейная привычка. Только став взрослыми, поняли: они сорок лет тихо хранили Шаббат, чтобы мы могли однажды зажечь свечи открыто».

«Дорогая сестра! Здесь море, как у нас, только теплее. Дети быстро заговорили на иврите, а я по вечерам нарочно говорю с ними на джуури, чтобы не забыли. Внук вчера спросил: „Бабушка, а „хуне“ — это как „байт“?“ Да, мой родной, дом — он на всех языках дом».

«Я посадила во дворе гранат, как у нас в саду. Когда он зацветёт, приезжай — будем пить чай и вспоминать маму».

«Две семьи поссорились из-за межи в саду. Спор тянулся год. Тогда дед пригласил обе семьи к себе на Рош ха-Шана, посадил глав родов рядом и дал каждому по половине одного граната».

«„Видите, — сказал он, — зёрна одного плода не спорят, кому где лежать. Так и вы — из одного народа“. Они рассмеялись, а весной вместе поставили новый забор. Их внуки потом поженились».

«На свадьбе моих родителей играл знаменитый зурнач. Говорят, он три дня почти не выпускал инструмент из рук. Когда гости уставали, он начинал лезгинку — и все снова вскакивали в круг».

«В конце отец хотел заплатить ему больше условленного, но музыкант отказался: „Я играл не за деньги — за счастье двух родов. Позовёте на свадьбу вашего сына — вот и расплатитесь“. Через двадцать пять лет он играл и на моей свадьбе».

«В нашем квартале жил старый учитель Овадия. Когда семья не могла заплатить за уроки иврита, он всё равно занимался с их сыном — говорил: „Знание не продаётся, оно передаётся“. По вечерам к нему приходили дети со всей улицы».

«Спустя годы один из его учеников стал раввином в Хайфе и назвал сына в его честь. Когда его спросили почему, он ответил: „Потому что он дал мне больше, чем я мог отдать взамен“».

«Когда мы приехали из Дербента в Москву, у нас не было почти ничего. Землячество, о котором мы даже не знали, само нас нашло: кто-то привёз раскладушки, кто-то — кастрюли, кто-то помог отцу устроиться на работу».

«Через месяц мы уже сами помогали следующей семье, приехавшей из Кубы. Мама говорила: „Так было всегда — сегодня помогают тебе, завтра поможешь ты“».

«Когда прабабушку провожали в Израиль, она взяла с собой только сундук. В нём были её свадебный пояс, три платка, молитвенник с закладками на субботних молитвах и маленький мешочек земли из нашего сада».

«Внуки смеялись: „Зачем тебе земля, бабушка?“ Она отвечала: „Чтобы, когда придёт время, меня положили рядом с моими. А до тех пор пусть она лежит у меня под подушкой — там, где дом“».

«Прадед сплавлял лес по Кудиалчаю. Работал и в Шаббат — иначе семья голодала, а дел в артели было не оставить. Но каждую пятницу, как только садилось солнце, он поднимался на берег, снимал кепку и тихо читал молитву — „своё, домашнее“».

«Товарищи-горцы уважали его за это и старались не шуметь. Когда он умер, старики сказали: „Он соблюдал свой закон, как умел, и был честнее многих прочих“. Это и передали внукам как главную заповедь».

«Мать пятерых сыновей в 1941-м проводила на фронт четырёх. Старший вернулся без руки, средний — на костылях, двое младших погибли. Пятый, самый маленький, остался с ней — и она каждый день ходила с ним за водой к колодцу, чтобы он не видел, как она плачет».

«Она прожила девяносто лет. До конца дней зажигала свечу за каждого погибшего — „чтобы они не были одни“. Её правнуки поехали в Израиль и в память о ней пожертвовали на памятник всем горским евреям, павшим в той войне».

«Мама отдавала меня замуж в 1958-м. На голову мне повязали шёлковый платок её матери, а сверху накинули покрывало. Сквозь ткань я ничего не видела — и очень боялась, что меня ведут не к тому».

«Когда покрывало сняли, передо мной стоял тот самый. Пятьдесят с лишним лет мы вместе, и все эти годы платок лежал в шкафу. Внучке я завещала его — с наказом: „Пусть он тебе не даст забыть, кем ты была и кем должна остаться“».

«Учиться в русскую школу я пошёл поздно — не было обуви, ходить зимой в училище было не в чем. Тогда сосед, лезгин, старый пекарь, стал печь хлеб у нас и следил, чтобы у отца были деньги на мои сапоги».

«Он говорил отцу: „Твой сын будет читать, а мой — печь. Оба нужны аулу“. Я потом окончил институт и всю жизнь занимался книгами. А его ученики до сих пор пекут хлеб в том же ауле, и я, когда приезжаю, всегда беру у них буханку»